|
Николь очевидно была огорчена. Она говорила о той мечте, которая у нее была, ассоциируя ее с образом кокона, из которого она боялась выйти, так как не знала сможет ли она переродиться или просто умрет. Я поддержал использование образа кокона. Я предложил эксперимент на его основе - иногда нет необходимости выяснять все подробности содержания, но можно просто оттолкнуться от ясной и сильной метафоры, которую предложил клиент. В нашем случае мы имеем очевидно трансформируемую метафору, имеющую прямое отношение к терапии, и такую, в которой содержится и желание перемен и страх перемен. Эксперимент Gestalt также называют «безопасная скорая помощь», и вот то равновесие, которое мы всегда стремимся достичь: помогать клиенту продвигаться в своем желании жизни и, в то же самое время, искать способ сделать принятие на себя риска в связи с этой попыткой попробовать что-нибудь новое достаточно безопасным. Итак, я попросил полудюжину людей в группе собраться вокруг нее в кокон. Она сразу же начала плакать сильнее, а затем опустилась на землю. Я указал каждому на то место, которое они должны были занять, разместившись вокруг нее. Я сказал ей не уходить в себя, но поддерживать зрительный контакт. Иначе можно было бы просто удалиться, погрузившись в свой собственный мир, вне взаимоотношения. В этом случае эмоция просто продолжала бы циркулировать таким образом, который в действительности не перемещал бы ее. Когда она это сделала, она посмотрела на одну из женщин и сказала «Ты мне не нравишься». Однако это было сказано очевидно не о женщине — ей что-то напомнило ее мать. Поэтому я попросил ее говорить непосредственно со своей матерью, сказать ей любые слова, которые она хотела бы сказать. Она спросила: «Почему ты оставила меня». В Gestalt мы считаем такие вопросы бесполезными и просим людей переформулировать их в заявления взамен вопросов. Исходя из этого были сделаны ее заявления: ее боль в отношении того, что будучи ребенком она была брошена своей матерью. Опять-таки, мне не нужно было знать какую-либо ее историю или подробности, чтобы работать с ними. Она пребывала в процессе и этого было достаточно. Я должен был оказывать ей поддержку, чтобы она не теряла присутствия, поддерживала зрительный контакт, глубоко дышала. Появилось много эмоций, как для нее самой, так и для представителя ее «матери». Поддержка стоящих в круге была очень важна, чтобы у нее появилось ощущение того, что ее удерживают в том месте, в котором она обычно внутренне сокрушена. Наконец, она очень устала и просто захотела прилечь. Поэтому я дал ей лечь на колени представителя ее матери и позволил ей заснуть. Когда она проснулась 10 минут спустя, она почувствовала себя заново родившейся и с ощущением теплоты и взаимосвязи в ее сердце, в котором ранее была пустота и боль.
Тереза оставила безопасную работу, чтобы начать свое собственное дело. «Чтобы рискнуть» - было той причиной, которую она указала. Однако она испытывала сильное беспокойство большую часть времени кроме тех моментов, когда она точно знала, что что-то не получится. По мере того, как она приближалась к успеху, она чувствовала себя тревожно вплоть до того момента, когда успеху уже ничто не угрожало. Эта тревожность также отражалась на ее личной жизни. Она не понимала откуда она приходит или что ей нужно делать с этим ощущением. Казалось, нужно было сделать что-то из области самоконтроля – необходимо было владеть собой, чтобы события развивались определенным образом. Я попросил ее описать контекст своего поля влияния. Нам удалось установить, что ее мать очень активно вмешивалась в управление. Пока мы с ней говорили об этом, у нее разболелась голова. Мне стало ясно, что в «ее голове» была ее мать. Поэтому я предложил ей перенести ее мать на кушетку и поговорить с ней. Это классический эксперимент Gestalt – предпринимать интрапсихические диалоги и делать их понятными. Я попросил ее сказать что-нибудь своей матери, а затем поменяться с ней местами на физическом уровне - сесть на место «матери» и ответить за нее. Я был в достаточной мере шокирован теми вещами, которые говорила ее мать. Очень постыдное и даже хуже: например, она унижала Терезу за то, что она «уродлива», чего нельзя сказать о ее красавице-сестре; говорила ей, что она плохой человек; говорила ей, что она (мать) в действительности не хотела иметь детей, что это было просто обязанностью и, в любом случае, она хотела бы родить мальчика. Это не просто обычная скудная способность к материнству, но заслуживает названия «ядовитое материнство». И не является тем, что можно исправить, превратив в диалог. Я предложил, чтобы мать перестала разговаривать с Терезой и чтобы я «проинтервьюировал» ее — нужно было попытаться понять ее больше. Я сделал так….и мать дала разные интересные ответы, подтверждая вышеуказанный «диагноз». Она считала Терезу обузой и беспокоилась только о том, насколько ее дети создавали благоприятный образ ее как матери. Тереза в настоящее время преуспевала в финансовом плане, поэтому это создавало благоприятный образ матери и мать она больше так не раздражала как раньше. Сейчас..вы можете сказать, что все это — проекция Терезы и только. Но те заявления, которые мать сделала Терезе в этом диалоге были теми словами, которые она использовала по отношению к ней в действительности. Суть была в том, чтобы не искать патологий в ее матери – она, очевидно, сама вела борьбу с чем-то. Но понятно, что подобное обесценение чьего-то собственного ребенка стало бы ядом...и привело бы к нехватке уверенности в себе этого ребенка, и в итоге привело бы к тревожности. Поэтому я предложил ей завести разговор с ее матерью, но в этот раз расставить очень определенные границы. Она начала вопрос с «пожалуйста, не...». Я прервал ее...так как эта словесная конструкция все еще была выражением зависимости от того, что ее мать что-то сделает, но это выглядело маловероятным. Я попросил ее переформулировать эту конструкцию таким образом, чтобы она исходила от нее самой.. "Я не допущу….". Эта фраза устанавливала четкую границу — то есть то, что является важным моментом в Gestalt. Любое из подобных нескольких заявлений было очень сильным. Ей потребовалась помощь, чтобы сформулировать их. Затем она почувствовала себя более умиротворенной, и получила лучшее понимание того, что ей необходимо сделать, чтобы не допускать голос матери в свое сознание, который подрывал ее уверенность в себе . Это подразумевало проведение классического эксперимента Gestalt: превращение тупикового внутреннего диалога в открытый, а затем предоставление поддержки, необходимой для перемещения в это место.
Ясмин недавно развелась. Она говорила о том, как хотела повзрослеть и больше отделиться от своих родителей. В ее глазах было много эмоций, которые я наблюдал и комментировал, вместе с другими различными вещами о ней: цветная шаль, бусы вокруг ее шеи. Она сказала: «Я чувствую себя в безопасности с тобой». Я ответил: « в некотором смысле это защита, потому что я - это просто я, безопасный во многих отношениях, и, в какой-то момент, я, вероятно, буду скучать по тебе и, следовательно, не буду таким же безопасным». Ей было непросто слышать это и мои слова напомнили ей о тех трудностях, которые были у нее с отцом, и о ее необходимости определить границы в отношениях с ним, когда она чувствовала себя смущенной и туманной. Она сказала, что ценит то, что я ее заметил..и это было тем, в чем она нуждалась. Она говорила о том, как ей трудно сделать так, чтобы ее родители заметили ее как отдельную личность, и о ее первоначальных трудностях с ними, которые связаны с тем, что она была любимой только условно, за хорошее поведение. Пока я сидел рядом с ней, я говорил о тех способах, с помощью которых я мог видеть ее детское «я» с ее потребностью в одобрении, принятии и заботе; и в тоже самое время ее взрослое «я», желающее дифференциации и нуждающееся в ней, в том, чтобы быть самой собой, найти свою собственную основу для определения своих границ. Это стало основательным прорывом для нее, возможность быть увиденной с этих обеих позиций и, чтобы эти две позиции имели место в одно время. Это было одним из тех моментов «я-ты». Я говорил о том, как, в этом месте, в котором я чувствовал себя пространным и приземленным и присутствующим, я на самом деле мог создать условия безопасности для нее, чтобы она смогла ощутить себя удерживаемой/поддерживаемой/посещаемой, а также освобожденной – получить поощрение тому, чтобы войти в свою собственную жизнь и получить возможность встретиться на равных. Это резонансом откликнулось на многих уровнях общения с ней. Я разговаривал с ней как со взрослой, не нарушая как границы между нами, так и взаимосвязи между обеими людьми, которые ищут что-то в отношениях. После чего я попросил ее говорить со мной с позиции ребенка, называть то, что она хотела получить от меня. Она сказала, что то, чего она так ждала от своего отца, было признанием того, что она была важна для него. Я сказал, что счастлив переключиться в режим «отца»: я вырастил своих дочерей...и мог бы обращаться к ней с этой позиции. Поэтому я обратился к ней «как» ее отец, и говорил, насколько дорога она была для меня. После чего она захотела услышать, что ее любили независимо от того, кем она была. Я повторил эту фразу, объяснив, что, хотя я могу не согласиться с тем выбором, который она сделала, или мне могут не понравиться некоторые ее черты, фундаментальная основа семейных отношений для меня состояла в любви. В этом смысле я мог откликнуться на ее основательную потребность быть увиденной в этом месте. По природе терапевтического процесса я в действительности не был ее отцом, но воздействие было практически идентичным тому, как если бы я был. Это результат установления прочной и глубокой основы для взаимоотношений в терапевтическом процессе, которая позволяет таким утверждениям иметь трансформативное воздействие. Она чувствовала себя более целостной и способной соединить в себе и взрослую и детскую части самой себя.
Франсуа кашляла, и делала это так, что это по-настоящему нервировало меня. Она приступила к работе, и я поднял этот вопрос. Я сказал: «Ну, ты действительно привлекла мое внимание этим кашлем». Она ответила: что «да, она склонна беспокоить людей». Я ответил: «хорошо, ты меня побеспокоила этим кашлем». Итак, мы исследовали, что значит быть «беспокойным». Я объяснил, что существуют также положительные моменты в том, чтобы беспокоить людей, например, комедианты этим занимаются. И революционеры. И те люди, которые нарушают статус кво в группе: они тоже нужны. Я захотел определить слово «беспокойный» иными способами, расширить ее ощущение доступного ей выбора. Я попросил ее «побеспокоить» нескольких людей в группе. Она игриво ущипнула щеку одного из присутствующих, а затем наступила кому-то на ногу. Это были теми легкими и веселыми действиями, которые она спонтанно совершила, и которые сразу же создали у нее ощущение «беспокойного» поведения в несколько ином ключе. Я спросил о ее контексте: кто был беспокойным в ее семье. Она сказала, что недавно узнала о том, что у ее матери есть отношения на стороне в настоящее время. По мере того, как я узнавал больше, оказалось, что ее отец имел отношения на стороне годами. Было заметно, что это беспокоило ее, но я не хотел слишком глубоко погружаться в дела ее родителей. Она сказала, что чувствовала себя виноватой...так, как будто каким-то образом отношения ее матери на стороне были ее виной, потому что она уехала из дома. Я сказал: «ну, это не тебе решать, нести ли тебе ответственность за действия твоей матери». Я захотел переместить фокус внимания обратно на нее. Поэтому я произнес: «ты смотришь на меня с пристальным вниманием – прямо сейчас ты получаешь от меня внимание». Она сказала, что чего-то не хватало по мере того, как она росла – ее родители были настолько заняты своими проблемами и конфликтами, что она не получала особого внимания. И если она все-таки его получала, то это было в резкой форме. Она говорила о том, что хотела получить любящее внимание, а не внимание в форме критики. Я заметил, что для детей негативное внимание — это лучше, чем его отсутствие…этим я признал наличие выбора в том, чтобы быть в каком-то смысле «беспокойной» в ее взрослой жизни, чтобы привлечь внимание, даже если этот вид внимания, который она получает, не очень приятный. Я попросил ее обратить внимание в настоящем моменте на то, каково это — получать мое внимание и внимание группы. Она отметила легкие изменения во внимании группы: несколько человек были расстроены. Я мог видеть, насколько гармонично настроена она была на динамику изменения направления внимания в группе. Я сказал: "хорошо, я хочу, чтобы ты действительно присутствовала в том внимании, которое я уделяю тебе прямо сейчас». Мы сидели там некоторое время. Я заметил, что я чувствовал себя пустым...обычно что-то приходит ко мне, креативные эксперименты, озарения, понимание. Я просто чувствовал себя абсолютно опустошенным с ней, как пустынный ландшафт. Поэтому я сказал ей об этом, и она подтвердила, что «да», ей говорили уже об этом ее супруг и другие...и что она тоже чувствовала себя опустошенной. Таким образом, я понял, что это общее пространство в моменте «я-ты». Часто такие моменты интимности и связи понимаются, как наполненные глубокими чувствами. Но в этом случае единение было своего рода пустотой. Я сказал: «это тяжело для меня, как будто я потерял всю мою креативность; я не привык к такому». Она оживилась: ей понравилось слово «креативность». Она сказала: «я хочу сделать что-то, что покажется беспокойным и вызывающим для тебя». Я попросил ее продолжать. Она поцеловала меня в щеку. Я сказал: «Ах, всплеск цвета на фоне ландшафта!» Это был момент яркого контакта, в контексте глубокого момента единения. В результате в ней произошла основательная перемена, что-то высвободилось. Это стало результатом нелинейного процесса следующего потока осведомленности по мере того, как она возникала между нами: тема внимания и беспокойства. В Gestalt мы не очень много работы делаем линейным/целевым способом, но больше работаем подобно течению реки, двигаясь с потоком, погружая себя в феноменологию клиента, и наблюдая за своими собственными ответами. Конечный результат — это интеграция, или, как ее можно назвать, воплощенное озарение.
У Марты в глазах стояли слезы и она кусала свою губу. Я заметил это, и она сказала, что пыталась сдержать свои чувства. Я попросил ее сделать вздох и не терять присутствие… а потом слезы потекли еще больше. Она рассказала свою историю, долгую и насыщенную болью историю, которая сопровождалась обильными слезами. Ее отец работал в другом городе. Ее мать, сестра и она сама переехали в небольшой город, пока его не было и должны были жить у родителей ее матери. Но дедушка издевался над всеми ними...если дети слишком много шумели, он угрожал выкинуть их всех из дома и на самом деле выставлял их чемоданы наружу несколько раз. Еще до этого ее сестра жила со своими дедушкой и бабушкой и каждый раз, когда она и ее мать приезжали к ним, дедушка с бабушкой находили какой-нибудь порок у Марты, чтобы противопоставить это ее сестре. В конце концов ее мать уехала из того дома, в свой собственный. Но она была красивой женщиной и часто мужчины из магазина, в котором она работала, заходили к ней в дом, чтобы пригласить ее куда-нибудь. Она обычно отказывала им, но однажды она позволила одному мужчине зайти и начать отношения. Марта всегда боялась, когда он приходил в дом. Когда об их отношениях узнали, ее мать публично пристыдили в той небольшой общине, в которой они жили. А Марту клеймили дети в школе. После этого вернулся ее отец, дедушка с бабушкой побили ее мать...травматичные события продолжались снова и снова. Это была история, полная боли и страданий. Пока она ее рассказывала, она схватилась за мою руку и крепко ее сжала. Мы сидели так, пока она не сняла с себя этот груз. В психотерапии встречаются разные истории. Некоторые странные, мертвые и повторяющиеся, нацеленные лишь на возобновление беспомощности и, возможно, на то, чтобы вызвать сочувствие. Такие истории необходимо переносить в настоящее время, приносить в жизнь посредством воплощенных экспериментов и пропущенных через дыхание эмоций. Но эта история была живой, она все эти 30 лет сидела там и ждала, когда ее расскажут, и в правильных обстоятельствах вышла наружу, протекая мимо, высвобождая и интегрируя все по ходу. По мере того, как она успокоилась, я отпустил ее руку, оставаясь рядом с ней. Марта действительно отметила, что был свет в этом пути. Те интимные моменты, которые она делила со своей матерью и сестрой, несмотря на то, что у них были только бобы и хлеб, чтобы есть. И те молодые люди, которые ухаживали за ней, в особенности первый, который был любящим и поддерживал ее в ее семейных проблемах. Эта поддержка продолжалась даже в отношениях с ее супругом, с которым она была близка, и у них были очень любящие отношения. Все было хорошо. Кроме того, что по прошествии 20 лет, когда выросли их дети, ей больше не нравилось ее рабочее место, которое было ее убежищем в то время, когда она впервые вышла из этой болезненной семейной ситуации. Она искала новое направление, для личного роста и для того, чтобы внести изменения в карьеру. Но ее супруг удерживал ее за руку, как прежде. Их отношения работали, так как она нуждалась в поддержке и он поддерживал ее. Но сейчас ей нужна была независимость, а он все еще удерживал ее. Я отметил существующую параллель с сеансом. Я был ей нужен по мере того, как травма проявляла себя. Но в конце, я мог отпустить ее руку и ей просто было нужно, чтобы я был рядом с ней, больше не удерживая ее. Я обозначил для нее своего рода заявление, которое она могла бы сделать своему мужу, помогая ему понять то и быть способным справиться с тем фактом, что ей необходимо было войти в мир более независимо, а также, возможно, помогая ему справляться со своей собственной незащищенностью в этой связи. В свою очередь это было бы той поддержкой от него, в которой она сейчас нуждалась, в том, чтобы спокойно относиться к ее приходам и уходам. Достигнув этого момента в сеансе, она смогла увидеть, как ей нужно продолжать вести себя в своем взрослении и дифференциации, справляться с изменяющейся динамикой в своих отношениях и в своей позиции в ее собственной жизни.
Когда я попросил добровольцев мне помочь, Фрэн даже подпрыгнула. Я заметил ей, что в предыдущий раз она была первой, чтобы задать вопрос. Вместо того, чтобы задавать ей вопросы, я начал с тех точек соприкосновения, которые у меня уже были с ней, - те вещи, которые я различал и позже мой ответ на аспекты моего опыта общения с ней. Она отметила, что часто первой проявляет инициативу, и я поделился тем, что это верно также для меня. Это мгновенно создало общую почву для нас. Я спросил ее о том, какую работу она выполняла: флорист, но она также говорила о том, что хотела открыть свой собственный магазин цветов и что ей суждено сделать его успешным предприятием. Я мог видеть, что она была яркой уверенной молодой женщиной и я сказал ей, что когда я слушал то, как она делилась своими планами — я верил ей. Опять-таки, все это — создание основы для взаимоотношений и определение того, что не укладывается в них, с точки зрения условий процесса. Я спросил ее, какой ее любимый цветок (чтобы определить, что какие образы ей нравились). Она назвала подсолнечник. Я отреагировал тем, что отметил, как они нравились мне и что именно мне нравилось в них. Она сказала, что ей нравится ряд вещей: они счастливые, яркие, сильные, высокие… Она особенно выделила слово «сильные», когда произнесла эту фразу, поэтому я спросил о тех способах, с помощью которых она чувствовала себя сильной. Она объяснила, что она на самом деле сильная и счастлива, что это так, хотя, по ее ощущениям, если ее разозлить, она могла быть разрушительной. Поэтому я предложил ей некое «терапевтическое сражение», в котором мы стояли друг напротив друга и отталкивались с упором в ладони друг друга. Это было весело и позволяло ей ощущать всю мощь своей агрессии безопасным способом с помощью игры и контакта. Эксперимент также показал ей, что ее злость и агрессия могли бы быть позитивными, а не только негативными. Это расширило основу взаимоотношений между нами. Я заметил, что сильные женщины не всегда ценятся в обществе, назвав некоторые возможные контекстуальные факторы, чтобы убедиться, как она к ним относилась. Она ответила, что иногда ей казалось, что она реагировала даже слишком сильно, что шокировало людей. Я попросил привести пример, и она рассказала о водителе такси, который не хотел использовать счетчик и она орала на него. Я мог понять ее реакцию, и отметил, что возможно сделал бы то же самое. Но все-таки, она сказала, что чувствовала себя несчастной, когда теряла контроль над собой. Поэтому я спросил о ее контексте, ее семье и о тех, кто еще в ее семье терял контроль над собой. Она сказала, что ее отец довольно часто был очень эмоционален в выражении своих чувств, когда она росла. Но вместо того, чтобы бояться этого, она сама стала такой...и поэтому ей не нравилось терять над собой контроль, когда она злилась, насколько это было уместным в ситуации с такси. Я мог это понять и предложил, что поскольку сейчас она уже выросла, возможно, она могла бы решить, каким качествам своего отца она хотел бы подражать, а каким - нет. Итак, я поставил стул перед ней, который представлял ее отца, и попросил ее «говорить непосредственно с ним» об этом, помогая ей формулировать фразы, чтобы сделать понятным то, что она ценила и хотела сохранить, а от чего хотела бы избавиться и чему поэтому не хотела подражать. После этого она почувствовала облегчение и большую способность находить комфорт в своей агрессии, как в силе, вокруг которой она может делать свой выбор, а не как в чем-то, что заставляло ее чувствовать себя плохо, или вести себя вызывающе. Это то, что мы называем «интеграцией» и что происходит не только на когнитивном уровне в условиях интуиции, но, в особенности, на соматическом, поэтому действительно представляет собой смещение на уровне телесной основы.
Джемму беспокоили неудачи. Она потерпела неудачу во всем: у нее было 5 ЧП в работе на одну компанию, она делала ошибки в расчетах, и это продолжалось снова и снова, она чувствовала себя неудачницей.
Когда она подняла эту проблему, я насторожился. Она рассказывала историю за историей, предыдущая сливалась с последующей. Она была плаксивой, зыбкой и я мог видеть, как я работал с ней на протяжении многих часов, и, тем не менее, мы ни к чему не могли прийти. Она также упомянула проблемы, которые у нее возникали с ее родителями после того, как она от них уехала, что она была очень зла на них, что у нее возникали подозрения в отношении ее отца и его мотивации. Ясно было то, что она отчаянно нуждалась в помощи, и что именно это отчаяние отталкивало меня. Я ловил себя на той реакции, что хотел уклониться.
Поэтому я понял, что мне нужно было переместиться прямо в сердце всей этой проблемы и внедрить себя туда. Я сказал: тогда давайте работать с неудачами; это происходит прямо сейчас – ты уже терпишь неудачу в общении со мной – твой стиль общения оказывает влияние на меня. Она кивнула: она могла почувствовать, что у меня была такая реакция и, конечно, этот опыт был ей знаком.
Первое, что нужно сделать тому, кто заперт в существовании, которое реализуется способом саморазрушения, это полностью перенести все в настоящее время, а не слушать истории об этом. И лучший способ это сделать — это посмотреть, как это развивается во взаимоотношении.
Затем я попросил ее поиграть в небольшую игру со мной. Я хотел, чтобы она догадалась, как я реагировал на ее неудачу в отношениях со мной – после каждых двух попыток, я скажу ей попала она в цель или нет.
Ее догадка была о том, что я прилагал все свои усилия, чтобы оставаться терпеливым. Я сказал, что нет. Еще одна догадка была о том, что я чувствовал сострадание по отношению к ней. Я сказал: нет.
Я ответил ей: я чувствую раздражение в отношении тебя.
Затем я попросил догадаться, что именно я чувствовал. Она угадала, что я подавлял эти чувства в себе. Я ответил, что в этом есть только маленькая доля правды. Ее догадкой было то, что ощущения у меня возникали в животе и груди.
Затем я сказал ей, что на самом деле я злился на нее, и что я чувствовал это в своей груди, как своего рода внутреннее давление.
Я попросил ее выполнять этот эксперимент, потому что хотел вытащить ее из этой трясины самосожаления и формулы запертости в неудаче. Я хотел, чтобы она увидела, что этот опыт создается совместно и что на самом деле не только она страдает. Это было ужасным также для меня. Я также попросил ее делать это, так как она заметным образом страдала от паранойи (в связи со своим отцом) и поэтому лучшим вариантом было бы практиковать «игру в догадки» открытым образом, чтобы ее можно было поправить, вместо того, чтобы ей изолироваться в ее собственных предположениях.
Затем я предложил ей поменяться местами. Я займу ее место и наоборот. Итак, я был грустным, удрученным, чувствовал себя неудачником, а она была тем, кто злился.
Она отметила себя в этой роли: «Я прямо как мои родители: читаю нотации, кричу, критикую, принижаю, оказываю давление к действию».
Этот прием был полезным, так как с его помощью снова удалось вытащить ее из этой идентифицированной части полярности, предоставив ей возможность прочувствовать все, что происходит, в более широком плане через опыт.
Затем я предложил ей метафору о трудоустройстве: как будто она нанимала меня на работу, которая заключалась в том, чтобы злиться на нее; и она реализовала ее настолько успешно, что уже через минуту, в течение которой я ее слушал, я действительно почувствовал злость. Я также заметил, что в какой-то степени я согласен играть роль с другой стороны, и именно та часть меня, которая была склонна к садизму согласилась это сделать.
Я объяснил, что это игра с двумя участниками. Она отметила, что на самом деле, когда она играла роль той стороны, которая злится, это напоминало ей о том давлении, которое исходило от ее бабушки и дедушки таким же образом.
Поэтому, фактически, таким образом действовало ее поле влияния.
Я привел ей другую метафору: произведение, и артисты желающие его исполнить. Она должна была воспроизводить произведение в каждой области ее жизни. Она согласилась. Это позволило обозначить рамки тому, что происходило в ее поле влияния, вместо того, чтобы перемещать все в индивидуальные условия (в отношении ее проблемы), а также делало акцент на обязательной и неумолимо повторяющейся природе ее опыта и опыта других людей вокруг нее в таком обменном процессе.
После этого я попросил ее выбрать какую-нибудь известную пьесу, с которой она была знакома с такими действующими героями, которые были близки ее собственному полю влияния. Она описала одно конкретное драматическое произведение с персонажами, действия которых в точности отзывались эхом всего процесса, который мы только что открыли.
Затем я попросил ее привести пример другой истории: кинофильма или театральной постановки, в которых был другой сценарий. В этом я мог видеть картину более широкого плана, другие ресурсы в области влияния, другие пути существования. Она выбрала Гарри Потера и, когда я спросил ее, каким персонажем она хочет быть, она сказала, что самим Гарри.
Итак, я попросил ее теперь посмотреть на меня взглядом Гарри Потера. Сделал я это потому, что в самый первый раз она реализовала весь сценарий жертвы при помощи взгляда, который она создавала своими глазами — она смотрела на меня особенным образом.
Она попробовала этот эксперимент и по мере того, как мы исследовали природу Гарри Потера, его неспособность убивать и т. д., она начала получать более уверенное понимание самой себя в этой маске.
Она чувствовала смещение в своей личности, с другой стороны, я воспринимал ее по-другому.
Чтобы пройти через этот процесс, от меня требовалось действительно присутствовать с ней и быть очень честным все время. Я работал над взаимоотношением с помощью ряда экспериментов, последний из которых был «основной движущей силой»...но требовал наличия всего, что произошло до него.
|
|
|
